Выпуск 9. СССР
(С-С-Стихи, Разумеется)
Николай ЛЕВИТОВ
Днепропетровск
У Днепра
Пристань. Огни. Гудки.
Медленное протекание
шероховатой ткани
вечно глухой реки.
Пепельно-черный креп
в мертвых вечерних бликах.
Что там, в глубинах диких
тайный скрывает склеп?
Вот где историй тьма,
вот где наследий бездна!
Страсть краеведов местных.
Только достань до дна.
Там эти тонны спят
стали, свинца и меди -
всех вековых трагедий
неоценимый клад.
Глубоководный Лувр,
илистый наш некрополь.
То, что неслось галопом
или, сменив аллюр,
вплавь его пересечь
пытались с упрямством бычьим,
стало его добычей -
сабля, копье и меч.
В кучу - каска и шлем.
В кучу - кольчуга, китель.
Телега и истребитель.
Склад, вещевой гарем.
Камень, металл, стекло.
Кирза из солдатской лодки,
шпильки каблук кокотки.
платок кружевной и седло.
В кучу - кости и плоть.
В кучу - холоп и барин.
В донный пошли гербарий.
Время не побороть.
Оно указует, где
жизнь завершить, причалить,
остаться фрагментом, деталью.
Коль не в земле - в воде.
Впрочем, разницы нет:
в глинистой почве или
в мутном стоячем иле
этот покинуть свет.
Поскольку смыканье глаз
мы отменить не можем,
вскрикнув "Аллах!" иль "Боже!" -
все равно, что "атас".
поскольку смыканье губ,
жадных к дыханью, к речи,
сопротивляться нечем -
уходим не вдаль, а вглубь.
Значит, вперед смотреть
глупо. И ждать не нужно
лучших времен, потому что
время - и есть смерть.
Пристань. Огни. Гудки.
Замершее пространство.
Здесь пониманье транса
приходит всему вопреки.
Как лозунг "Время, вперед!"
и лозунг "Дальше и дальше!"
звучали бы страшной фальшью.
Все хочется наоборот.
Сметать его, гнать взашей
здесь кажется самоубийством.
Времени видишь единство
с рекой. И только с ней.
Безмолвный, незримый бег
без стрелок и циферблата.
И результат распада
в прожорливом брюхе рек.
Пристань. Огни. Вода
реки, менявшей названья,
размеры и очертанья.
Лишь сущность свою - никогда.
Так и держа упор
в левый и правый берег,
обретения и потери
судеб хранит до сих пор.
АННА ПАВЛОВСКАЯ
Москва
Москва и мимозы
Посвящается авторам "Ты меня не побить, не жалеешь",
"Баллада о прокуренном вагоне", "Москва - Петушки"
и чудесным людям-майнен-либлинс,
которые значат для меня не менее вышеуказанных авторов
(а может быть, и более)...
поэма
Предисловие:
Как будто веточка мимозы
Седою стала вдруг от бед, -
В стекле замерзшем, как сквозь слезы,
Я различаю тьму и свет.
Но если растопить ладонью
Узорный, колкий этот лед,
Густая тьма из заоконья
Мимозой черной прорастет...
Вот я иду с тяжелыми сумками (в них зеленые платья), иду к Троицкому предместью. Обхожу его на другой берег Свислочи и смотрю на воду. Зеленый селезень щиплет уточку и они уплывают на середину реки. Низко над набережной пролетает синяя чайка. Троицкое, как нарисованное на берегу, сувенирное такое, в подарок иностранцам, как соломенный конь. Не люблю соломенных коней. Мне нравится тот маленький жеребенок, что пасется около Есенина в Москве. Пусть он не соломенный и морда у него каменная (я все время говорю о жеребенке), но все равно он мне ближе. У соломенных коней морда неприятная, и все время хочется не вспомнить о Трое. Трое. Нас было трое. В Троицком...
Наверное, белорусы произошли от Троянского коня и Троицкого предместья. А мне говорят, будто история прошла мимо... Представляю себе, идет такая дама вроде бегемота, закутанного в плед и при шляпе, и идет, представьте, мимо...
Я не понимаю, как история может пройти мимо. Есть же всякие генетические хромосомы, и в них настоящая история, непридуманная и действительная.
А еще говорят, что меня может спасти, если я напишу в стихах названия улиц своих. Я улыбаюсь. Нет-нет. У меня все в мире безымянное. Все безымянное. Кроме любимого. Вот Тверская - нет. У Тверской есть имя - Тверская, но и это скорее образ, чем сама улица...
И зачем имена эти? Пусть все будет безымянное, как в раю. Меня зовут Безымянная. Безым-Анна-я. А все имена витают в воздухе, их ловят и прибивают гвоздями к стенам домов... О, Боже, зачем? Чтобы, наверное, случайный прохожанин (допустим, полуслепой) мог найти улицу, положим. Розы Люксембург. Там стоит сердечный роддом, где я родилась. Но разве это важно?! Это не важно даже мне самой. А важно только то, что я стою и смотрю на ноябрьскую воду {последние дни ноября) , и прощаюсь, и можно было бы смотреть вечно и курить, и рассказывать уткам "Ты меня не любишь, не жалеешь"... Утки не слушаются и толкаясь уплывают кругообразно на середину реки... Ну и черт с ними... Они глупые, как утки, кто их разберет, что им нужно и важно в жизни... Например, расставания, встречи, разве им важно все это, разве им важно в какой реке они плавают такие зеленью, и в каком городе протекает эта река?!
В этом городе невозможно кого-нибудь невстретить. Здесь все друг друга знают и показывают пальцами. Вон пошла Ира, вот пошла Катя, ну это так, к слову, а это -- Аня с тяжелыми сумками стоит на берегу Свислочи, курит и смотрит на Троицкое предместье, и читает уткам стихи Есенина.
Минск - столица Беларуси, к слову. И конечно же, к Москве не имеет никакого отношения. Но я чувствую, что Минск прирос к России, как вторая рука, причем правая, пишущая, и отрезать ее никак нельзя. По крайней мере, мне бы очень не хотелось. А в Москве говорят: "я знаю по-белорусски два слова: "Паважаныя сябры!" Ну и что? Я тоже их знаю. Это совершенно не удивительно. А я по-немецки знаю два слова: "майне либе". Майне либе Москоу Кремлин. Я сначала говорила: "майн либе", но сведущие люди умные объяснили мне, что "майн" - это "моё". И я обрадовалась. Как еще можно назвать человека, который любит город, более самого себя?! Конечно же он (человек) получается сразу же - оно. Оно любит Москву. Нет, говорят, ты не оно, ты - она, Ан-на. Ну и хорошо себе! Анна, так Анна! Поймайте имя в воздухе и прибейте ко мне гвоздями, чтобы те, кто ищет меня, прохожие, наверняка, не ошиблись и как-то отличили меня от Иры, например, или Кати.
Вот смотрите: имя Ира - синее с желтыми крапинками, тонкое, как фарфоровая чашка. Катя - черное и густое, как смятый бархат, А имя Анна?! Оно какое-то совсем безымянное и вместе с тем пророческое. И даже трудно сказать почему. Но, чувствую, что это именно так. Интересно, дождусь я кого-нибудь на берегу реки-Свислочи или нет?
Вот видите, я постоянно говорю имена, чтобы показать, будто я их знаю и бегемот не прошел мимо.
Мiнск заснаваны у такiм-та годзе, и поэтому уходит корнями в старое прошлое... Очень тяжело... Очень тяжело стоять и ждать, когда знаешь, что никто не придет. Разве что случайно. И стоять, и сладко томиться в ожидании чудесной случайности. Да, я почти знаю, что...
...Сейчас ко мне подойдет Женщинакотораялюбитменя и будет она под руку с Мужчинойкоторогоялюблю. И мы пойдем в теплый кафетерий, станем пить кофе, курить и смеяться. Каждый закинет ногу за ногу -правую на левую, локти на стол поставим, кисти сцепим, подопрем подбородки, дым, и каждый из нас будет немного качать правой ногой, и мы все начнем немного качаться, качаться в синем дыме, оторвемся от пола вместе со столиком и тяжелыми сумками моими, и поплывем в синем дыме этом через весь кафетерий - в Москву...
Нет, конечно, ни в какую Москву, а только, может быть, поплаваем немного под потолком, покружимся, и вскоре бармен вернет нас на пол, сказав:
-- Девятьсот рублей.
Женщинакотораялюбитменя кареглаза, красива, у нее волосы каштановые забраны в хвостик высоко на затылке, длинные, у нее серое платье, отороченное мехом, она не становится пошлой, когда говорит о любви, она никогда не краснеет... Мы не будем говорить о любви, вообще больше не будем. Мы не говорим. Она тонкая и нежная, как мимоза. Сплошной вензель и листики мимозы. Мы не говорим, не представляем. Сплошная платоника, а душа разрывается на части. Как обычно. Мы, как нарисованные головы. Не говорим, не жалеем, не плачем...
Она скажет: "Майне либе"... Я отвечу: "Нихт ферштейн, ничего не понимаю". Майне либе Москоу Кремлин. Я же не могу сказать ей, что я хочу Москву. Что я хочу... камни... плакать... обнять... вдохнуть...
-- А если я безвестно кану?
-- Я за тебя молится стану!
А если я безвестно кану? Я за тебя молится стану. А если я безвестно кану, я за тебя молится стану. Так мы говорим, очень нежно, с Майне Либе.
Нихт ферштейн с чувственным оскалом. Я вижу, как ей больно от моего оскала. Ей же тоже -- обнять и вдохнуть... но камни, камни... каменная морда...
А Мужчинакотроголюблюя будет смотреть на обоих, молчать, сам каменный, а если засмеется тихим смехом, из уст его посыплется белый жемчуг и безымянные белые цветы... Я соберу их все и сложу в свою шкатулку. Шкатулка у меня в голове есть, маленькая-большая кипарисовая шкатулка. Я туда все сложу, сложу аккуратно...
Мне счастливо смотреть на тех, кто вдвоем. Я не хочу быть вдвоем, мне страшно, я хочу видеть - они идеальны, как солдатик и танцовщица, им хорошо, семья. Он на ночь накрывает ей ушко одеялом, целует в щеку, сладких снов, любимая. Да, и при этом им очень хорошо вместе. Мне так хочется думать. И еще, что они не ссорятся, и не говорят друг другу злого. Даже верю в это.
Я даже не знаю любит ли он меня, я даже не знаю люблю ли я его, и разве это важно?! Все безымянное, все висит в воздухе и только одна Москва стоит на трех китах, как столица земного шара. Только одна Москва выходит из пены морской...
Москва - это маленький-большой земной шар на земном шаре, и вокруг них крутятся две луны - для всех та, что поменьше, и большая - для Москвы, другая, желтая.
И москвич поэтому - это нечто иное: раса, даже не нация. У них нимбы над головой растут, и все люди ходят как святые... Увидеть и заплакать, целовать края одежды и молить о чуде, и снова плакать. Как сверхчеловеки. Кудесники они и город волшебный. Не то, чтобы Изумрудный, но дети там в лохмотьях из золотой парчи, пороги из драгоценных камей, а изо рта у всех - жемчуг и алмазы с безымянными цветами, в головах у всех кипарисовые шкатулки, а в шкатулках часы серебряные с крышечкой и с цепочкой, и поэтому сплошное тик-так, сплошные щелкунчики, ёлки новогодние, одноногие солдатики, танцовщицы и нежные глаза. Очень-очень многооких колес. И все смотрят с нежностью.
Я до Москвы очень любила мужа, но он подошел к прохожей (Катя? Ира?) и сказал ей: "Давай спать вместе". И они спали. И я наглоталась воды с мотылями, и меня долго рвало, и всю любовь я нечаянно вытошнила из себя. Потом плакала и уснула от плача, а когда проснулась, поняла, что никто не мешает моей любви... только Москву и чужую любовь к себе... Москву даже больше. Москву -- всю жизнь.
И поэтому мы плывем в кафетерии под самым потолком, бармен кричит снизу; девятьсот... мы не слышим его, а Мужчинакоторогонаверноялюблю, каменный, говорит мне тихим жемчугом:
"Это невозможно. Или останься, или уйди", и все это жемчугом, жемчугом, так что глаза слепит от баснословности всей этой тихой, и я спрашиваю себя: Есть ли кто счастливее? Есть ли кто богаче меня? И так тяжело подняться, и идти, и жемчуг вслед катится, катится, из шкатулки пересыпается...
И синяя чайка задевает мне волосы крылом своим...
А Майне Либе опускает взгляд... она заплачет, закричит, выпрямится за мной... но не может она, кресло ее кружится, кружится, ввинчивается в синий дым намертво, и она спит уже, веточка моя серебренная, спит в синем дыму и видит ржаное поле и девочку мертвую, и слышит стрекот кузнечиков и августовский зной над телеграфными проводами...
Прости меня, Майне Либе, я ухожу, это действительно, действительно не-воз-мож-но...
Но все это будет потом, потом, а пока мы кружимся, кружимся, и я все-таки пою о Москве: камни... плакать... вдохнуть...
Майне Либе: Я не люблю Москву...
А я пою, пою...
И вот Майне Либе со вздохом поднимает на меня свои золотые очи и говорит мне:
-- Значит, у тебя что-то будет с Москвой...
И я задыхаюсь от радости, до безумия, смертельно вдохнуть не могу,, что хотела я услышать это... очень хотела... и услышала... И в то же мгновенье порывом ветра выносит нас из кафетерия, и столик наш, и тяжелые мои сумки с зелеными платьями и туфлями, и мы кружимся над Свислочью, над селезнями и утками изумрудными, над серым мостом, мы кружимся, плывем над Троицким предместьем и люди на соломенных конях машут нам руками, а мы плывем, плывем в тумане облачном... и где-то вдалеке-вдалеке светит маяк Останкинской башни, и кажется мне, что можно дотянуться рукой до него... до Москвы...
"У меня от Москвы будет ребенок", -- говорю я. И Майне Либе опускает золотой взор и только нескончаемая сигарета дымится бессмертно в ее тонких, дрожащих пальчиках. На пальчиках серебренные кольца, и дым - серебряными кольцами, и каменный мужчина, которого люблю я, нанизывает кольца эти себе на пальцы..
Майне либе: А если ты в безвестность канешь?!
- Ты за меня молится станешь...
- Нет! Я не буду за тебя молится!.. -- Майне Либе вздрагивает вся, всеми листиками резными... и сизые перстни на пальцах каменного мужчины, колыхнувшись тают... тают... и растаяли вовсе...
Мужчинакотороголюблюя -- большой и сильный, каменный, точно памятник Есенину, славный, сам каменный... Он может взять меня на руки, и посадить к себе на колени, А теперь сидишь вот у меня, может сказать... Откроет ко мне каменные глаза и я увижу, что зрачки его -- черный туннель, по которому несется моей поезд в Москву...
А если ты в безвестность канешь? -- спрашивает он. - Если поезд остановится в тоннеле навсегда и ты увидишь вокруг пустые, подобные остановившимся часам, глаза?! Что тогда?!
Ну, что же я могу сделать, Есенин?! - отвечаю я. - Москва выходит из пены морской ~ нагая, прекрасная, желанная... Майне либе, Москва, возьми меня к себе, я хорошая, я буду слушаться тебя, у меня вырастет нимб и я буду парить над твоими улицами нетвердой походкой, нараспашку, и в моей шкатулке появятся часы с крышечкой, и тогда Останкинская башня в облачных туманах будет улыбаться мне и смотреть пристально, не мигая, как Джоконда...
Что я могу сделать? Есенин, я хочу ребенка от Москвы... От Минска у меня есть ребенок, да мне двух сыновей сказали, наворожили двух". Москва, я для батюшки царя родила бы богатыря... Судил мне Бог или нет: умереть на московских изогнутых улицах?!
Есенин: Ты, как желтые собаки на вокзале в глаза заглядываешь...
Майне Либе: Не надо о смерти, майне либе...
А я продолжаю:
- Но ведь умру вот так, и потом вдруг возьмут и подло увезут хоронить в Минск... И никому не будет хорошо - ни мне, ни Минску, ни Москве... Я не хочу смерти, Майне Либе...
Москва вдалеке-вдалеке отвернулась, волосами оделась, и не слушает, зевает и говорит - "подожьжи, подьезд, дожь".
А Минск - близко-близко, дышит он - сплошная измена и злая вода" Есенин каменное лицо свое ладонью закрыл: Не уезжай, останься...
-- Я не могу, я как приживалка в этом городе, как маленький кочевник... Все время кочую к Москве... и сердце мое неспокойно.
Отнимает ладонь от лица, смотрит Есенин, и тоннель в глазах его не кончается у и так темно и страшно мне, что я не доеду, что состав на скользком склоне, и так боюсь я и железа и камня, и я беззащитна пока... Если бы знал Боттичелли, какую он написал... А мы все кружимся и кружимся в дыму сигаретном...
- Майне Либе!
И Майне Либе смотрит внимательно, словно бы у меня сейчас жемчуг посыплется изо рта...
- Майне Либе, Минск - это древний холст, растянутый над землей на колышках, но полотно ослабилось и он провис... Потом пошли дожди, и вода застоялась в холсте (хоть краски нисколько не смыло, и до сих пор очень четко, даже четче, чем прежде, видны (3D) очертания домиков, парков и серых мостов). Потом в той воде завелся мотыль и лягушки. Меня все время обволакивает жабьей икрой. Я не могу так дышать, Майне Либе, в пруду никакого движения, а ведь это не Стикс, это набережная, а меня засасывает... Посмотри, Майне Либе, я провалилась уже... по горло, Майне Либе, в этой воде... Майне Либе, уже и глаза закрывает...
Есенин, тихим жемчугом:
- Все тебе показалось... Мы плывем над улицей Розы Люксембурга мы кружимся над этой улицей...
Майне Либе, горестным шелестом: Вытащи ее, даже если ей кажется!..
Облетевшие сады сердечной больницы, резное и зубчатое, и ни одной розы, кроме Люксембург... Что я могу сделать?! Минск - мой бывший муж, и он ушел к прохожей... Что я могу поделать?! Столько боли, столько тошноты.. Я наглоталась воды с мотылями... Все так безнадежно...
- И даже сады улицы Розы Люксембург?!
-- Майне Либе, Москва выходит из пены... Знаешь, Есенин, я люблю не тебя у а город, в котором ты стоишь возле жеребенка.. Я мучаюсь от ревности ко всем, кто там живет и проходит возле тебя... Это так странно, Есенин, это так страшно, мне слишком темно...
Есенин: Оставь нам стихи...
-- Минску они не нужны...
Майне Либе: Стихи -- вензеля и мимозы...
- Это затем, что ты... ты - мимоза. Майне Либе: Мимоза?! - нет, она желтая.
- Ты не желтая, ты - серебренная, вся в жемчуге и алмазах, из сплошного серебра выточенная, выплавленная... И оттого Есенин держит тебя так бережно в каменных своих руках, Есенин, не отдавай ее никому...
Что делать мне? Берег реки-Свислочи растворился-исчез, сады Розы Люксембург исчезли-растворились, древнее полотно скрылось с глаз и я вижу свет, свет ослепительный... Это смерть или Москва?!
- Москва и смерть неразделимы... Тебя, так долго не было, Анна, мы ждали тебя так долго на берегу Свислочи, смотрели на Троицкое предместье... И подали, ждали... Мне стало страшно, что на перроне лежит мертвая девочка и слышен декабрьский мороз над проводами...
Есенин: На перроне, свернувшись кольцами, спят 12 желтых собак...
Майне Либе, строго и печально: Тебя не было так долго... с тех пор, как ты вернулась из Москвы, все изменилось...
-- Я не вернулась...
Я расскажу, как было: поезд остановился, и я вышла на перрон, в руках были тяжелые сумки с платьями (ровно в 12-ть и так далее...), на перроне вокзала, свернувшись кольцами, спали 12 желтых больших собак с глазами, как блюдца. И я сказала им: Возьмите меня в Москву, я хорошая. Я родилась на улице Розы Люксембург, я знаю в каком году основан Минск, и я отвечу на все ваши вопросы, даже если каждая из вас задаст их по три. Минск красивый город, я любила его, у меня от него ребенок, но сейчас я беременна Москвой и в моей шкатулке часы с крышечкой, они пытаются тикать... Я сказала, пожалуйста. Я сказала, умоляю вас... И все двенадцать собак поднялись и посмотрели на меня своими блюдцами, и в то же мгновенье я стала каменным жеребенком у ног Есенина. Есенин держал мимозу очень бережно. А я стала жеребенком (пусть даже с крыльями, пусть даже каменным и пьяные поэты целовали мою мордочку, гладили каменную гриву... И я ничего не чувствовала, но дрожала каждый раз, когда кто-то кому-то говорил злое). 12 собак легли возле меня.
Майне Либо: Поэтому у тебя нет имени...
Я ответила: Но, Майне Либе, я не могу тебя обманывать. Слушай: поезд остановился и я вышла на перрон с тяжелыми сумками, и все 12 желтых собак посмотрели на меня, большие и печальные. Я приехала в Москву, сказала я, я хочу остаться здесь. И все 12 посмотрели на меня грустными своими блюдцами, и в то же мгновенье Минск тихо подошел ко мне и воткнул нож в спину, и я выронила тяжелые сумки с зелеными платьями и туфельками для Москвы...
И я ответила ему, ничего, сейчас вечер, сумерки, я люблю вечер, фонари... все хорошо, если так, то хорошо... я остаюсь, спасибо... мои сумки продолжат дело всей моей жизни, воплотят мечту - весной Москва наденет мои зеленью платья и все будет хорошо, я очень люблю зеленый цвет... Майн либе Москоу Кремлин... Пусть все останется безымянным, пусть длится вечер, вечер... пусть сумерки наполнят мои глаза водой застоявшейся Стикса... а здесь будет вечер, вечер... и на всех стеклах появятся вензеля моих стихов.. белые -- на синих вечерних окнах... и вся Москва приникнет и станет читать их, эти стихи мои, майне либе, узоры зимние на стеклах синих, вечерних, мимозы мои, мои серебренные мимозы...
И кто-нибудь, проходя по Тверской мимо каменного жеребенка, кто-нибудь, безымянный прохожий, скажет: Это зима. Это снег. Белый-белый, как пена морская...
05 ноября 2000 г.
Иван КЛИНОВОЙ
студент филологического факультета
Красноярского университета
* * *
В сердцах столичных сцен и прим,
И в школах вычурных на партах,
В ушах, в умах, радиочарах
На пару с Моцартом царим.
На пару с Моцартом мечтаем
О низких ценах на бензин
И, как эстонец иль грузин,
С акцентом Пушкина читаем.
На пару с Моцартом шалим,
На пару с Моцартом шикуем,
За разом раз цензуру злим
И жизнью без конца рискуем.
Но в чехарде прекрасных лет
Бывают дни, когда нам снятся
Плохие сны, и хлеба нет,
И очень хочется остаться
С малюткой-жизнью тет-а-тет.
* * *
Идешь пешком или троллейбус ждешь,
А все равно задумался о вечном
И горечь ободряющую пьешь
В шероховатом воздухе аптечном.
Что, кроме глаз и чуткого пера,
Строчащего твои кардиограммы,
В такие непростые вечера
Становится истоком новой драмы?
Ты докажи мне, что не все - тщета,
Что в городе есть место человеку,
Которому еще нужна мечта,
Как осязание слепому греку!
Екатерина ЦЫПАЕВА
студентка филологического факультета
Чебоксарского университета
* * *
Выживать - не умею - тоже,
Все любуюсь: жизнь хороша!
... Мне рванули вчера по коже,
Принесли ручного ежа.
Еж - еже-дневный,
Еж - еже-нежный,
Еже - по - нервам
Ежной одеждой!
И подумала я: ужели
Д о в е р я т ь мне стали ежей!
- А ежей-то, девочка, женят,
- Нет жесточе ежей-мужей!
Взгляд - еже-вичный,
Терновый жест!
Муж-то отличный,
Личная шерсть!
Женишок - жестяной, ежовый,
Л- еже -бокий, еле - живой -
И не сшить рукавиц грошовых,
И не быть ежихой - женой!
Лучше в угле -
Мышью печной,
Чем - при Дворе -
Еже-ручной!
Прогнала в можжевельник... Боже!
Как, наверно, теперь пригож.
А ручной не бывает ежик,
Еже-ежный бывает еж!
Елена ХЛЁСТКИНА
аспирантка биологического факультета Новосибирского университета
Между дождём и звуком
* * *
Настежь распахнуты окна.
Мне ли не горевать об этом -
ливень зальёт картины
наспех ушедшего детства.
Оставит одни очертания
смутные. Так что не знаю,
было ли то, что было.
* * *
Всё смешалось - земля и небо.
Оттого что деревья голы,
Лес затихший совсем прозрачен,
Словно тело на смертном одре,
Как душа в час исповедальный.
А душа журавлиным криком
Взмоет в небо с последним клином.
Ну а тело покроет саван -
Первый снег ляжет тонким слоем...
* * *
Вы знаете, у меня
умерла бабушка. Вдруг.
Я двадцать лет
боялась этого дня.
Когда она спала днём,
я прибегала,
вглядывалась в её
морщинистое лицо,
чтобы убедиться,
что она ещё жива...
Кто теперь...Да что там...
Вы скажете,
глупо в мои годы мечтать,
чтобы смерти не было совсем.
Но ведь это ваши слова.
Всего лишь слова.
Сижу. Расплетаю косу.
Подумала: Царство Небесное.
На ночь покойников
не вспоминают. Аминь.
* * *
я махала платком.
словно отрекалась
от чего-то
а быть может
просто хотела
оттолкнуться от земли
и взмыть
и прочь
махала платком
как крылом
о ком
ни о ком
о чём
ни о чём
это нечто непонятное нервное
бесконечное ожидание ожидания
* * *
этой ночью нельзя спать
коснуться головой подушки
и мир исчезнет насовсем
этой ночью нельзя
слышишь
ушли семь веков
за спиной были сени
а впереди крыльцо
я стояла на пороге
и только на минуточку
закрыла глаза
нельзя было этого делать
слышишь!
я открыла глаза
и вот я снова в дверном проёме
но за спиной пустота
и впереди ничего
и двери-то нет
только дверной проем
я стою на пороге
ни в чём
в пустоте
* * *
Наверное, я - огромная рыжая тётка.
Руки у меня огрубевшие,
но ласковые.
А это детишки мои.
Спрашивают:
"Мамочка, а почему небо синее?"
- Потому и синее, что так положено.
"А почему Солнце днём, а Луна ночью?"
- Потому что так положено.
"А почему..."
- Потому что положено...
"Мамочка, а ты почему нас любишь?"
- Потому что люблю.
"А когда ругаешься..."
- Люблю.
"А когда затрещины выдаёшь?"
- Люблю.
"И ни минуточки, ни чуточки, когда не любишь?"
- Ни чуточки...
Успокоились наконец-то. Уснули.
А я, огромная рыжая тётка,
по-волчьи гляжу в маленькое оконце.
Где ты бродишь, душа мятежная?
Ночь на дворе.
Спать пора.
* * *
Видите, это ладонь моя.
И весь мир на ладони,
не существующий.
Сорока-ворона...
Мышка бежала,
хвостиком махнула...
Я когда-то играла в ладушки -
мужички крестились
и, крохотные, мчались
по косогору большого пальца -
захлопнуть ставни.
Там малые детушки -
грозы боятся.
Я проливала горькие слёзы,
уткнувшись в ладони.
И это был ливень.
Тёплый ливень.
Детишки босиком
носились по траве,
визжали от радости
и удивлённо спрашивали:
"Тятька, а дождь почему солёный такой?"
- Это ничего, это Боженька море на нас опрокинул.
Не засуха, и слава Богу.
"Не засуха, и слава Богу", - как эхо повторяла я.
Только теперь на косогоре одни кресты стоят.
И земля серая. И трава выгорела.
"Тятька, а за что Боженька на нас осерчал?"
"Тятька, а у нас правда водички ни капли нет?"
"Тятька, почему ты молчишь? Тятька, тятька..."
* * *
Я вышла на балкон.
Был вечер
монотонный-
премонотонный.
Будто тонна
на сердце. И две тонны -
на плечи.
А тебя нет.
Я вернулась в комнату.
И здесь монотонно.
Тошно.
Томно.
Тебя нет.
И не скоро...
Я свернулась клубком.
Пустая
чёрная
чужая комната,
в которой
тебя нет
и нет,
и нет,
и нет,
и не скоро...
* * *
мне было бы не зазорно
серой полёвкой
по тёплой
душистой земле
и нюхать во все ноздри
запах пшеничных зерен
и не думать всё время
о смысле того
в чём
может быть
вовсе
нет
смысла
* * *
Ведь я - собака.
А что собаки?
Собаки не гордые.
Преданной мордой
тычутся в ваши коленки.
И не знают обиды.
А вот, что такое боль,
пожалуй, собаки знают.
И плачут
тихонько,
когда их никто не видит.
А, быть может, даже
безутешно рыдают
где-нибудь
в будке своей собачьей.
* * *
солнышко хромое
не подняться
и рассвету не быть
написала бы что-нибудь светлое
но нет у меня лучиков
а вместо руки ручка
с ядовитой зелёной пастой
* * *
девочка безголовая
шлёт воздушные поцелуи
это сестра твоя Мария-Антуанетта
кто-то сказал
что лета не будет
значит
не будет лета
и птицы останутся там
там где хорошо
хорошо там где нет никого
и нас в том числе
только девочка безголовая
которой безразлично
что лета не будет
девочка безголовая
Мария-Антуанетта
она там
где всегда хорошо
где всё-таки
не смотря ни на что
и вопреки всему
лето
* * *
Я ворвусь к вам внезапно,
где-то между дождём и звуком.
Это такой стиль или даже жанр,
не требующий вступления.
И пусть звуки.
Разорванные мною пополам,
звучат, словно изо рта заики!
Где мне, косноязычной,
объяснить вам,
каковы муки,
от которых стоны,
от которых
крики.
Я исчеркала обрывками стихов -
чёрной ручкой - края ярко-жёлтых манжет.
И нет у меня теперь кофты
для выхода в свет.
И не надо. Я просто выйду на свет,
жмурясь, как слепой котёнок,
и буду тыкаться лбом в ваши руки,
и мяукать,
разрывая пополам
своих выкриков
гласные
звуки!
ГАСПАР МАЖУНГА
Мадагаскарский поэт.
Род. в 1959 году в городе Таматаве, на восточном побережье острова Мадагаскар в семье врача, коренного жителя этой страны, и дочери бывшего французского колониального чиновника (14 октября 1958 года в связи с принятием новой конституции во Франции Мадагаскар получил статус "государство - член Французского сообщества"). Закончил политехнический колледж в Антананариву, столице Мадагаскара. С 1980 по 1986 обучался во Франции в университете Сорбонна, вначале на математическом, а после на факультете классической филологии. Пишет стихи и прозу на малагасийском и французском языках. С 1986 года живет попеременно на Мадагаскаре и во Франции. Выпустил 4 поэтические книги, одну из них в Париже. В 1994 году получил национальную премию по литературе.
Моя страна
Она объемна,
как толстяк в воде,
курящий желтый порох пароходов.
Я восхожу по трапу
к капитану
и говорю ему.
Сверните с курса,
нам выловить нелишне
клочок веселых джунглей,
пригодятся
развеять сон пропыленных кают
дождем,
уничтожающим песок
по краю островов и океанов.
История
Хотелось бы как лучше, но увы
всегда хватает
посторонних взглядов
в решении проблем.
Теряет сон
король ущелья
и трезвонит скупо
пещерный дождь,
зависший в высоте
на уровне погибели и славы.
Они пришли.
Так говорит туман,
закованный в ореховую скуку.
Они пришли.
Так говорит душа
пустого безоглядного побега,
проросшего на маленьком клочке
земли.
Они пришли
и я пришел за ними.
* * *
Париж упрятан
в маленьких ладонях,
как пестрый щегол.
Если упустить
взлетит во тьму
и пропадет на веки,
но все же стоит
упустить его,
что б после не жалеть
над мертвым телом
на верхних этажах
отелей Монпарнас.
Письмо
Я не приеду никогда.
Не потому что не хочу
приехать к вам, а потому,
что трудно
время вспять пустить
и выволочь на свет огни
пустых причалов.
Тишина
была рассыпана по дну
зерном.
Я тоже где-то там
на дне,
среди таких же снов,
далеких от реальных дел
и от своей земли.
Колонизатор
Он был приучен
белым словом
к решению туманов и дождей
не методами снов и положений,
а
ложью,
привлекающей к себе
всю сушь Сахары,
завезенной с первым
клочком
бумаги,
чистой, как скала.
* * *
Старик стоял на грани.
Даль пылала
безумием сиреневого леса,
теряющего смысл.
Прощай печаль,
я начинаю новое движенье
навстречу огибающим волну,
навстречу
разбирающим завалы
ветров и парусов.
Вперед идет
мой голос
и дыхание победы.
(Перевод с французского
Артем Кривохат, 2001)
Александр МУХАРЕВ
Днепропетровск
* * *
Молния плюхнулась в реку -
Задымился бережок.
если бы я имел оргтехнику
не был бы так молчалив и жесток.
Макетировал бы клевые журналы
и по двадцать часов зависал бы в сети...
А так - возможности чрезвычайно малы
и для поэзии нет времени,
а ее надо спасти!
Да, в жизни есть - добро,
его функция:
чисто любовь, чей порядок - текст.
И по боку мне стала революция.
И остро знаю:
счастье сердце съест.
* * *
Лабиринт в мозгу скользит -
излом путей, развилка.
нельзя ль потише здесь, а ну?
Как жертва вечности: Стена, тупик.
Не против, если жизнь встряхну...
Оазис, кайф - мир сказочный возник.
а что же было раньше?
Дурная, пошлая и странная передозировка.
И темный пласт на кукольной душе.
Иллюзия, трагедия. тоска - неловка.
Очень условный кризис, даже сбой.
и вот катарсис, быть собой.
Особой,
что рвется в бой с чудовищною злобой.
Жизнь тикает, протекает в лабиринте.
А когда отбой?
... Ждите!
* * *
Скорей под электрическую воду
фонарей - войду
и теченье сдвинет к берегу
иного времени. Побегу!
Разверни тело ночь -
огни смело согни, бестолочь...
Максим БЕСПАЛОВ
студент факультета журналистики
Днепропетровского национального университета
Молитва хиппи
На меня надели цепи
Золотые, правда.
Всё, чего хотел на свете,
Обещали завтра.
Подобрали мне невесту
Просто загляденья.
С нею мы должны быть вместе
В час грехопаденья.
Мне представили палаты:
Тридцать комнат с лишним.
К ним приставлены солдаты
Охранять мальчишку.
Для меня создали славу
Первого поэта.
Это всё мне не по нраву!
Не хочу всё это!
Я сниму с себя те цепи,
Цепи золотые.
И пойду искать по свету
Новые, простые.
Откажусь я от невесты.
Есть же в этом мире
Те, с кем я хотел быть вместе
Чистые, другие.
Не нужна мне слава Бога,
Созданная вами,
А нужна мне лишь дорога
С дебрями, лесами.
Я пойду по ней упрямо.
Быть большим не годен.
Ну и что, что есть изъяны,
Главное, иду я прямо,
Гол я, но свободен!!!
"Би-и-тлз!"
(вместо "Аминь!")
Ступени к Солнцу
Если ты увидишь дивные равнины,
Если заберёшься на гору пешком,
Созерцай желанья. Снесены руины.
И теперь спешим мы к Солнцу прямиком.
Вечные фотоны Землю согревают.
Не спеши согреться - пляж давно закрыт.
Было иль не было, я уж забываю.
Но одно лишь помню: мост давно горит.
Полетим мы к Солнцу. Но из воска крылья.
Поспешим укрыться в лунной темноте.
Жертвами пусть станут своего бессилья
Некие другие. Внемлю красоте
Едким вдохновеньем. Забываю строки,
Что писал когда-то, преданный любви.
А теперь всего я узнаю истоки.
Не до чувств теперь мне. Рукопись, гори!
Пепелище тлеет. Заберусь я в горы,
Просмотрю равнины те, что подо мной.
Разберусь с охотой: кроличьи я норы
Замурую гипсом. Так что сыт порой.
Мумиё созрело и налилось соком.
Бедные крольчата нам даруют жизнь.
Перед злой судьбою и всесильным роком
Мир идёт с насмешкой: "В жизни удержись!"
Неспроста
Обзавелись постигшей смутой
Красивые объятия листа.
Они живут всего одной минутой,
Но лезут в вечность.
Это неспроста.
Опутать грёзы собственным движеньем -
Мечта любого мелкого глиста.
Но повлиять на сонм мировоззренья
Не может сошка.
Это неспроста.
Забыть октавы старого припева.
Качнётся лист. И упадёт листва.
И в сотый раз Христа рождает Дева.
Готов уж крест.
И это неспроста!
Дмитрий КУШНАРЕНКО
Днепропетровск
* * *
Где дороги отмерят пять тысяч шагов,
Там к реке поворот и откроется сад.
Из далеких и сказочных, найденных снов.
Из стихов и цветов волшебства водопад.
Где тропинки упрутся в гранитный хребет
И поглотит проход вдруг ущелья оскал
Между скал и камней вновь рождался на свет
Серебристый родник и уютный привал.
Оборвались дороги. Закончились сны.
Я вернулся туда, где родился и жил.
И под видом воздействия ранней весны
Вновь чего-то искал и куда-то спешил.
Может, женщину, может, постельных утех,
Может, теплую ночь, может, жаркую страсть.
Вновь бродягою стать. Но любовь, как на грех
Здесь нашел. И она не дает мне пропасть.
Золотые врата распахнет ветерок.
Все, что в жизни искал, можно здесь обрести.
Я искал одинокий и нежный цветок,
А нашел столько, что мне и не унести.
Где-то, верил душей, даже в страшных горах
Есть места, где нас ждет и привал и родник.
Но на шум повернул, позабыв в миг про страх.
Вышел к морю и чаек услышал я крик.
Да, цветы расцвели. Да, струится родник.
Но открыта душа для желаний и снов.
Как же быть? Я к дорогам привык.
Помоги мне судьба. Я решать не готов.
Андрей ЦОЙ
Пермь
Дин-Дон
Улетают звуки, тают в темноте,
Разбиваются о стены пустоты.
Прозвенели колокольчики - не те,
Приходила ко мне девушка - не ты,
Приносила мне колючие цветы.
Я венок твоей любви из них сплетал,
Под воздействием полночной суеты
Переплавил звон в оптический металл.
Чей-то плач в окно копеечки бросал.
Ночь ковала медью гулкие рубли,
Твои слезы медью капали в бокал.
Мои струны все унять их не могли.
Занимается и мается рассвет,
Свет зари играет где-то на трубе.
От колючести цветов - один скелет,
Колокольчиковое - на тебе - Дин-дон.
На закате - июль, на восходе - февраль.
Ксилофоновых звезд распустилась вуаль.
Портрет
Нарисуй меня черной звездой
Освещающей вешние сны
незаметной и вечно немой
Собеседницей желтой луны
Нарисуй меня красной водой
Обжигающей сердца уста
В отражении черной звездой
Затопившею море огня
Нарисуй меня белым листом
Чернозвездной водой заливай
Горечь слов отложи на потом
Потому что любовь это рай
Это белый листок на воде
Это сердце на черном огне
Это ты в отраженьи меня
Это капли росы на золе
Это души обнявшись летят
К белоснежнодалекой звезде
Снегобелоебытие
Стужерайскосолнечно
Хрупкоясноежнивье
Зябкорадовздорнично
Вячеслав ТЮРИН
Лесогорск, Иркутская область
* * *
Я довольно долгое время сидел на дряни,
вызывающей сухость во рту, - перед тем как выпил.
А когда стал трезветь, увидел на поле брани
пожелтевшую ветошь и сорванный с древка вымпел
в небесах новостройки. Что было, возможно, знаком
с того света для всех оставшихся здесь, имея
под ногами тоску пустыря, где раздолье дракам
и разбег для пернатого запуска в небо змея, -
что пора, заигравши в рог, начинать охоту
на полуденных бесов, терзающих наше тело.
Да пошлет Вседержитель нам ласковую погоду
для такого дела.
Телефон
Я шел через двор с каркавшей где-то в космах
осинника пьяной вороною: словно в сказке
листопада, глубокой осенью, глядя в космос.
А деревья стояли трезвые после встряски
восемью ветрами, хозяевами окраин.
Из обшарпанной будки не дозвониться Богу
насчет места под солнцем, - пусть автомат исправен.
Телефон это просто способ унять тревогу
бытия, разрядить обстановку в ночной харчевне,
где ковбои знакомятся с барышнями за стойкой
и скрипят медяки на смешанном с кровью щебне
под танцующим каблуком со стальной набойкой.
* * *
Жизнь изменяет мне с лестничным сквозняком
оставленных накануне землетрясенья
квартир, где гуляют призраки босиком,
в надежде на воскресенье.
Стены покрыты царапинами ключей,
в шахте подъезда шепот влюбленной пары
с каждой секундой становится горячей,
но во дворе машина включает фары
и щелкает сумасшедший дверной замок.
Кончился поцелуй, обрывая негу.
Жизнь изменяет мне - кто бы подумать мог -
с призраками. Я стал обращаться к небу:
словно дерево, не понимая своих корней,
увлеченное силой ветра.
Жизнь изменяет меня самого, Бог с ней.
Лишь бы давала щедро.
Максим БОРОДИН
Днепропетровск
На смерть поэта
Борису Рыжему
повесившемуся 10 мая 2001 года
Он умер, как всегда несмело.
Его бесчувственное тело
висело между сном и злом
и, обрывая синеву,
глаза мешали жить ему,
как будто в этом смысл всего,
что было приобретено
за годы прожитые вместе
с душой, которая поет,
но не уверена, что песни
ее на свете что-то ждет.
Он умер просто, как всегда,
поэтому идем туда,
где он не занимает места,
подвешен между сном и днем
в покое, потому что в нем
душе и телу было тесно.
Переделкино
Сошли с платформы, узкой словно
строка в огромной книге сонной,
лежащей на коленях. Нас
встречали, пятились и пели,
но это все, на самом деле,
нам снилось, потому что час
был утренний, для снов как раз,
для дремы в отдохнувшем теле
и для невиннейших проказ.
Я вас хочу. Тому причина
мой сон, он тоже ведь мужчина
и в этом мы согласны с ним.
Вы появились. Вы остались.
Мы слушали и ждали, ждали,
что вы растаете как дым,
но вы, легчайши и бледны,
рассказывали нам о доме,
где никого не будет, кроме
вечерних сумерек и нас,
целующихся в этот час.
Дом поэта
Бутылку водки, две - вина
с собою взяли. Тишина
была прочувствована нами,
когда на стареньком диване
мы замолкали посреди
стихов, читаемых по кругу
стола, заставленного в дым
хорошей завистью друг к другу
и к дому, спящему вокруг
хозяйки и ее подруг,
имеется в виду поэзий,
а не каких-то пьяных шлюх,
которые везде пролезут.
Но не об этом я. Потом
еще сходили в гастроном,
хотя какие здесь в глуши...
Но мы пошли и мы нашли
и начинали все по новой:
стихи вокруг стола и дома,
стихи вокруг судьбы и дальше....
Мы оставались допоздна
поэтами. Пускай с утра
мы это и не вспомним даже.
ЦДЛ
Впервые пью я в ЦэДээЛе.
Не водку - к водке не успели.
Фуршеты все прошли. Увы,
я пью обычный кофе и ...
без ничего. Но пью и это
уже о чем-то говорит.
"с такого-то числа... поэта
иль не поэта? .... допустить"
Шучу. Конечно же, шучу.
Мне наплевать на эту чушь,
на разговоры и участье
в мероприятиях пустых.
Важнее этой шумной части
еще невинные листы
и... Но об этом не сумею...
Я пью свой растворимый след
в литературе и пьянею
от будущих своих побед.
© "СТЫХ", тексты, 2001
Возврат
|
