Выпуск 8. Памяти поэтов
ХII - IX веков до нашей эры
...чно, не в этом дело. Но все же.
Редактору автомобильного журнала "ОБОЧИНА" жизнь нравилась во всех ее проявлениях. Он умел жить и умел работать, благо язык был подвешен хорошо, чего хватало и для первого и для второго. Уже десять лет он возглавлял литературную работу то в строительных, то в автомобильных, то в "чисто" рекламных изданиях. Статьи, гонорары, статьи, гонорары - работа поглощала его и - главное - нравилась. Это наложило на него определенный отпечаток, но изменения были видимы только близко и давно знавшим его людям. А так он оставался таким же шумным, высоким, черноволосым и чернобородым молодым человеком, балагуром и интеллектуалом. Он все так же хорошо рассказывал анекдоты и много выпивал, но уже не было в глазах того блеска, отраженного от внутренней потребности к противоборству, к вызову, на который слетались идеи и мысли, полные безумств и силы. Редактор журнала стал - только редактором журнала. А лет десять назад в начале нашего века это был самый "модный" андерграундный писатель нашего города. Его рассказы пользовались успехом, его стихи (тогда он еще их писал) разлетались по округе, как газеты с лотков в сильный продувной ветер. Признанные авторитеты предрекали ему большое будущее. Но он все откладывал и откладывал свою главную вещь на потом, занимаясь посторонними темами, настойчиво и целеустремленно.
А те...
ЛИТЕРАТУРНАЯ ГРУППА "НОВЫЙ МОСТ"
И АЛЬМАНАХ СВОЕВРЕМЕННОЙ ЛИТЕРАТУРЫ "СТЫХ" УЧРЕДИЛИ ЛИТЕРАТУРНУЮ ПРЕМИЮ ИМЕНИ ИНЗОВА
В этом году она попытается быть присужденной
Андрею ЖВАКИНУ - за прозу, возникающую на месте его произведений после их прочтения.
Ольге ХВОСТОВОЙ - за настоящую поэзию, не подлежащую переводу на язык жестов.
Александру МУХАРЕВУ - явлению оригинальному и беспокойному, кровеносной артерии, соединившей литературные поколения нашего города, переносчику поэтической бациллы.
АРТЕМ КРИВОХАТ
* * *
Сужаясь до размеров мира,
душа приобретает смысл.
Так покорители Памира
спускаются с вершины вниз.
Так жизнь приобретает тело,
необходимое, пока
душе нет никакого дела
до окон и до потолка.
Пока ее не тянет в гущу
событий, ложных и пустых.
Так тело привлекает душу
к решению проблем своих.
Так мир приобретает меру
того, что выдумано им.
Так, осужденные к галерам,
не верят кораблям иным.
* * *
Я, в полутьме своей болезни,
лежу, уставясь в потолок
и смотрят на меня созвездья
моих забот, моих тревог
И я пытаюсь, с нетерпеньем,
на этом блеклом потолке,
узнать о ходе измененья
судьбы и линий на руке.
Но звезды падают и гаснут
и только лишь одна звезда
не может с потолка сорваться,
зажженная там навсегда.
* * *
Свобода - автомагистраль,
проложенная между нами.
Она, как новый "порш" быстра,
не успеваешь даже глянуть
на пролетающих людей,
стремясь к тебе, спеша по кромке.
Свобода - пятая в коробке
переключенья скоростей.
* * *
Пятидесятые забыты,
но, право, не моя вина
в том, что приказом общепита
поэзия разрешена.
И вспоминая очень часто
Политехнический музей,
я верю в доброе начальство
в семидесятые уже.
Но девяностые проходят
и в новый век, увы, опять
все то же в мире происходит,
как будто ничего в природе
нельзя так скоро поменять.
* * *
Давайте впустим в воздух затхлый
немного вереска и ветра,
чтоб воздухом таким запахло,
которого на свете нету.
Смешаем комнаты и небо,
взболтаем солнечною ложкой
и выпьем этот воздух с тем, чтоб
после зимы ожить немножко.
* * *
Рим, засыпая на мягких холмах суеты,
свит из времен невесомых и неизгладимых.
Память проемов хранит дорогие гардины,
длинную темную ночь и пустые мосты.
Все это сон. Эта сера домов поутру
только нам кажется. В жизни намного все проще.
Росчерк пера намечает осеннюю рощу
и утонувшее небо в глубоком пруду.
* * *
Сегодня был из мелочей
составлен день. И я попался.
Как продовольственная база.
Как дело про врагов-врачей.
Был шмон утроен натощак.
Меня мотало с голодухи,
а мне писали все мокрухи,
натаскивая на вышак.
* * *
Боже,
дай мне ломтик завтрашнего утра,
поджаренный на медленном огне бессоницы;
дай мне теплого молока, укутай
и присядь рядом русою скромницей.
* * *
Перелистнув, не рассмеюсь -
заплачу горькою обидой.
Вперед? - Я лучше обернусь,
пусть даже ничего не видно.
Не важно вымолить путей,
важнее, выстроив, - не бросить
великолепие затей
затем, чтоб оглянуться после.
МАКСИМ КРАВЕЦ
из цикла "ИНОСТРАННЫЙ ЛЕГИОН"
Зима
Холодно. Наступила зима.
Всё стало каким-то особенным.
В трамваях старики воняют по-другому.
Почему я пью водку
памяти сборника М.Бородина "Почему я вижу сны"
Я пью водку, потому что трезвость - отвратительнейшее состояние.
Я пью водку, потому что апостол Павел - старый мудак,
А апостол Петр отрекся аж три раза,
А Христа, того вообще жиды распяли.
Я пью водку, потому что Высоцкий лет двадцать как лежит в гробу.
Я пью водку, потому что Дж. Д. Сэлинджер лет сорок как молчит,
А М.Бородин всё пишет и пишет стихи.
Разовая акция
За неуплату по всему городу
Отключили телефоны.
Теперь они все молчат.
А меня вчера отключили от сети,
И теперь я
Непрерывно разговариваю.
Фотографии
Фотограф, сфотографируй меня ночью на реке.
На фотографии я похож
На старого опухшего алкоголика.
Диджей, смикшируй для меня немного своих трясозвучий.
Когда я слушаю твою музыку,
Мои мозги превращаются в зацветший хлеб.
Террорист, взорви меня вместе с мостом и троллейбусом,
Чтобы я выжил, как проглоченный хомячок
В желудке у собаки.
California Dreaming
На лавке вокзальной
Лежу, развалясь -
Забуханный и довольный.
Христос
В Киеве на задворках муравейников
Я пил пиво с девушкой Настей,
Потом провожал её,
Поцеловал на прощанье
И бросил бутылку в её окно.
Потом зашел в какую-то подворотню,
Увидел джип с надписью
Jesus loves you
И написал пальцем на грязном кузове:
Jesus just hates you, fucking rich boy!
Иностранный легион
В иностранный легион вызывают повестками
"Над пропастью во ржи" изучают в девятом классе
Грэйс Слик дает концерт на Клочко-6
В Москве битлам поставили памятник работы Церетели
В кабинете мэра висит портрет Руди Дучке
Я изнасиловал подружку бутылкой пива "Че Геваре"
Просекаете, куда я клоню?
The Pollution
Воздух отравлен фенолом, хлором, свинцом,
Бензолом, испарениями битума, что приводит
К раку легких и верхних дыхательных путей:
Бронхи распадаются на части, легкие слипаются
В черный комок, кожа синеет, глаза лопаются
Человек умирает от удушья.
Воздух отравлен волнами радиостанций,
Телевизионными программами, безмозглыми газетами,
Лживой и ненужной информацией,
Манипуляциями сознанием толп,
Слухами и бреднями, что приводит
К раку души и разума:
Они слипаются в черный вонючий комок
Человек умирает от удушья
Но ходит и говорит
Будущее (remix)
Туман, как вата
Снег тает на воде
Чьи-то шаги за спиной
Земфира
В машине работает радио.
Водитель воняет мочой и сигаретами.
Когда же она заткнется!
Невезуха
Утонуть в собственной ванне.
Быть искусанным таксой.
Попасть под "запорожец".
Везуха
Илоне посвящается
Жить в Египте
Работать в миссии ЮНЕСКО
Трахать телок из итальянского посольства.
ВЛАДИМИР ВЛАСЕНКО
ЗОЛОТЫЕ РУКИ
Все началось, когда Семен Семенович купил подержанный "Запорожец". Нельзя сказать, что на завтра вся жизнь его перевернулась, но все же истоки события, случившегося через два года, следует искать именно в покупке старого, но еще бойко шамкающего транспортного средства. Каких-то 200 баксов круто заломили линию жизни бывшего научного работника, можно сказать, физика элементарных частиц и электромагнитных полей.
Семен Семенович был на пенсии, но всегда находил применение и своим рукам, и своему уму. Свое освобождение от трудов на благо общества он ознаменовал разводом со своей первой женой, при этом оставаясь с ней в хороших дружеских отношениях, и разменом трехкомнатной, совместно нажитой, квартиры на 2+1 (конечно, с доплатой). Взрослые сын и дочь давно уже жили отдельно от родителей, имели детей и были довольно обеспеченными, то есть не зависели от кого бы то ни было. Как говорил Семен Семенович - "Жизнь отдалась". Теперь можно было подумать и о жизни.
Семен Семенович и раньше занимался в свободное время электроникой, любил чинить радиоприборы, телевизоры, компьютеры. Это было подспорьем и в его основной работе в НИИ. Кофемолками на дистанционном управлении пользовались все отделы и лаборатории, а о бытовом использовании прибора Мейзера до сих пор ходят анекдоты. Кроме этого он был прекрасным резчиком по дереву, из рук которого выходили прекрасные изделия, поистине произведения искусств, достойные западных аукционов и музеев. Теперь, после выхода на пенсию, это дало ему возможность зарабатывать деньги в количестве позволяющем баловать внуков и жить, не загадывая на завтра, только с некоторой опаской посматривая на неделю вперед. В общем, жить можно было.
"Запорожец" очень помогал Семену Семеновичу. Заказы на ремонт или наладку аппаратуры поступали из разных концов города. Полное затишье и безделье вдруг сменялось большим количеством срочной работы и Семен Семенович разрывался на части, пытаясь успеть и к тем и к этим.
В последнее время он очень сблизился со своим старшим внуком Никитой, шестнадцатилетним подростком, немного наивным, но славным и добрым парнем. Он помогал деду и в работе и в отдыхе. Рыбалка и, если приглашали старые друзья, охота сблизили их, как сближает маленький деревянный мостик два берега глубокой реки.
Однажды, возвращаясь из-за города, уже в темноте, довольные и счастливые, Семен Семенович и Никита на одном из перекрестков, опутавших дороги, как пауки, попали в аварию. Как потом вспоминал Семен Семенович, пятисотый "мерседес" резко затормозил возле маленькой машины, спортивного типа, за рулем которого сидела яркая, имеется в виду косметики и прически, девушка. Все это отразилось в памяти и всплыло только потом, подталкиваемое непреодолимым желанием разобраться в произошедшем. Не успел водитель "мерседеса" сказать и слова этой красавице, как в зад ему въехал наш многострадальный "король дорог". Удар. Раздался треск. Слышно было, как посыпались осколки битых фар. Семен Семенович даже улыбнулся - такая нелепая ситуация может быть только в анекдотах. "Сейчас выйдет новый русский и скажет..." - подумал Семен Семенович.
- Ну, ты подзалетел, мужик.
Их было двое. Один - большой, я не боюсь этого слова, мужчина, лет 35ти, с лицом, на котором отразилась вся полнота его ответственности, при деньгах и при оружии, потому что он сразу выхватил пистолет и стал размахивать им перед лицом Семена Семеновича. Второй - на вид интеллигентный, вежливый молодой человек, но тоже при деньгах. От него веяло уверенностью, настоянной на дорогих коньяках и сигаретах. Пока они распинались и бегали вокруг да около, Семен Семенович прикинул во что обойдутся те повреждения, которые "Запорожец" нанес этому проклятому "мерсу". Они были небольшими. На глаз, если учитывать класс машины, где-то на 2 тысячи долларов, может чуть больше. О том, что бы выяснять кто же на самом деле виноват в этом происшествии, не могло быть и речи. Тут и слова не вставишь, не то, что спорить.
- У тебя квартира есть? - спросил "мордатый", уверенно растягивая в улыбке свои губы, - а теперь ее не будет. Ты нам должен 35 штук зеленых. Свидетелей мы тебе предъявим. Смотри, сколько их.
- Не обижай мужика, - вставил свое слово, до сих пор молчавший "интеллигент", - только 30.
Трудно была что-то доказать. Слова отскакивали от них, как пули от бронированного "лимузина". Они забрали паспорт и назначили срок.
- Соберешь деньги, позвонишь по этому телефону. Если не позвонишь - найдем сами. Понял?
Как тут было не понять.
Они сели в машину и укатили, оставив Семена Семеновича наедине со своими невеселыми мыслями.
Никита, таившийся все это время где-то между ветровым стеклом и ремнем безопасности, стал хоть как-то успокаивать деда.
- Не расстраивайся. Продашь квартиру, будешь жить у нас.
- Да, сколько за нее возьмешь. Семь-восемь тысяч, еще этот "кадиллак" - теперь уже только за 100, да еще наскребу 500-600. И все.
- Так, что же делать? Уедь из города.
- Не так все просто. Они будут требовать у бабушки, у вас. Ты что не знаешь как это бывает?
Семен Семенович мучался несколько дней, думал и взвешивал все за и против. Что делать? Он пытался по телефону дозвониться до этих парней, объяснить, что больше девяти-десяти тысяч ему не собрать, но добился только того, что "мордатый" приехал и, как говорится, слегка набил "морду" Семену Семеновичу, при этом напомнил про внука, про номер его школы и адрес родителей.
Ну, ладно. Посмотрим.
Был у Семена Семеновича старинный друг - подполковник милиции, Сергей Вячеславович. Встречались они не часто, но всегда тепло и легко. Когда-то Семену Семеновичу, лет двадцать назад, пришлось не по своей воле участвовать в одном деле по поимке контрабандистов. Там они и познакомились. Бандитов поймали, Сергею Вячеславовичу дали очередное звание и наградили. Вот к нему и обратился Семен Семенович. Но не затем, что бы получить защиту от крутых парней. Защищаться он решил сам.
Через пару дней Семен Семенович получил все необходимые данные:
Бардуков Александр Иванович, коммерческий директор фирмы "Константа", 32 лет, женат, детей не имеет, образование среднее, дважды судим, первый раз за кражу в 18 лет, второй раз за вооруженное нападение в 25, проживает по адресу такому-то.
Серденко Эдуард Сергеевич, генеральный директор фирмы "Константа", 34 лет, женат вторым браком, от первого имеет сына 10 лет, образование высшее, закончил политехнический институт по специальности "инженер-механик", судимостей не имеет, проживает по адресу такому-то.
Теперь осталось дело техники.
В течение недели Семен Семенович примерно составил себе расписание и места их посещений: фирмы, рестораны, родственники, казино, любовницы и бары. Как такового плана не было, но он, как думалось Семену Семеновичу, придет "во время еды".
Каждый день, в течение этой недели, Бардуков и Серденко ужинали в ресторане "Побережье", расположенном на набережной у самой воды. Всегда примерно с 20.00 до 22.00. Что интересно, стоянка этого ресторана хорошо просматривалась с улиц, круто спускающихся к реке в этом месте.
Именно здесь Семену Семеновичу пришла, на первый взгляд, абсурдная и невыполнимая мысль.
Оружия у него нет. Достать его негде. Но делать что-то надо, "ибо тяжела рука, творящего беспредел".
Чаще всего Бардуков и Серденко ставили свою машину точно в створе Библиотечного спуска, так называлась одна улочка. Ее узкая длинная дорога похожа была на ствол пушки, направленной в ресторан и на людей, выходящих из него.
- Значит надо только выстрелить, - сказал себе Семен Семенович.
Старенький "запорожец" опять пригодился, но, наверное и как это не жаль, в последний раз. Они выходят из моды, как выходили из моды кареты, запряженные цугом, как дуэли и французский язык за ужином.
Что бы отработать свои действия, Семен Семенович провел небольшой эксперимент на натуре, позволяющий с уверенностью определить попадет ли он опять точно в их "мерс" или нет. Статистическая обработка полученных результатов позволила сказать: "Нормально!" и готовиться к окончательному действию. "Запорожец" без тормозов долетал до автостоянки, по прямой линии, за 10 сек. За это время он не успевал отклониться от заданного курса.
Семен Семенович перед днем Х закупил больше 100 литров бензина, нагрузил им под завязку свой старенький драндулет, при этом еще подстраховал себя тем, что изготовил немаленький пороховой заряд на случай, если машины при столкновении не взорвутся, и подвел к нему бикфордов шнур, горящий точно 13 секунд. Вот такой, может и невыполнимый, план, но, что остается делать? Надо жить.
Три дня не удавалось Семену Семеновичу осуществить задуманное. То машина стояла чуть в стороне, то Бардуков с Серденко были еще с кем-то. На четвертый все было за благоприятный исход. Они приехали в 20.17 одни, поставили машину точно в перекрестии прицела и пошли отдыхать. В 22.34, сытые и довольные, не спеша вышли из ресторана и направились к "мерседесу". Осталось четыре шага, три шага, два.. Все идет нормально. Последний шаг. Тормоза отпускаются.
- Раз, два, три, четыре, пять....
Через неделю в квартире Семена Семеновича раздался телефонный звонок, и вежливый, внушающий доверие, голос произнес:
- Семен Семенович, вы не возьметесь еще за одно дело. Оплата вперед.
сентябрь-октябрь 2000г.
ВЕРА В ЧЕЛОВЕКА
К тому времени я был в больнице уже две недели. Привезли меня с осложнением старой болячки. Какой - не скажу - это не повод для праздных разговоров в кругу семьи. Самочувствие было не из лучших, настроение еще хуже, к тому же жизнерадостный тон врачей наводил на слишком невеселые мысли.
Три дня меня готовили к операции, три часа резали, сутки я приходил в себя и, наконец, был отпущен в неторопливое течение больничной жизни белым корабликом, привязанным к берегу тонкой трубочкой капельницы.
Мне повезло. Отношение врачей и медперсонала к своим обязанностям здесь было хорошим. Мы чувствовали поддержку, пусть и обыденную, одну на всех, но это было лучше, чем в других больницах. Завотделением, большой и властный мужчина с крепкими руками, этакий литературный идеал хирурга, каждый день обходил палаты, внимательно выслушивая каждого из нас. Меня поместили в двухместную палату, уютную, даже для моего горизонтального положения, по крайней мере белые потолки не вызывали настойчивого желания кричать и плакать. Но даже от этого мое самочувствие не становилось легче. Мой организм застрял, на пол шага не дотянувшись до устойчивого положения. Боли доставали меня как книгу с полки и листали, листали, листали. Мне, надо отдать должное, не становилось хуже, но эта подвешенность состояния вытягивала из меня все силы.
Моим соседом по палате был Александр Семенович, так называли его с уважением врачи и сам завотделением. В отношении к нему всех без исключения чувствовалось почтение. Было ему лет сорок - сорок пять, так я мог судить, повернув голову на бок и рассматривая его сквозь полуоткрытые веки. Здесь конечно, надо описать его внешность, характеризующую, отражающую внутреннюю работу его душевных качеств. Но что я мог увидеть? Рост или, скорее, длина, телосложение, жесты, манеры - все скрывала белая простыня. Да, кстати, что я заметил - жидкость в его капельницы была другого цвета, нежели в моей.
Нам было не до бесед. Нашу палату даже шепотом называли безнадежной. Состояние наше было тяжелым и неопределенным и мы лежали, погруженные в тихое созерцание времени, вытекающего из сосуда А в сосуд Б. За день мы не говорили друг другу и десяти слов.
В тот вечер Александру Семеновичу стало лучше и он вдруг заговорил, обращаясь ко мне.
- Я чувствую, что парень ты ничего, нормальный парень... Поэтому... хотя, и не только поэтому, я хочу открыть тебе небольшую тайну. До того, как я тяжело заболел, я занимался бизнесом и довольно успешно. Экспорт, импорт, водка, сигареты, автомобили - всего понемногу... Но потом я заболел и стал никому не нужен, деньги постепенно ушли на лечение, жена тоже ушла... Но кое-что осталось... Я имею в виду денег. Примерно девяносто тысяч... Может чуть больше, я не помню. Так вот - они твои. Все деньги, которые лежат в моем сейфе в банке. Пароль и номер банковского сейфа я тебе скажу. Делай с ними, что хочешь.
Вот так. Все это он выложил постепенно слово за слово, как выкладывают победители карту за картой на стол: "Флэш-рояль, господа". Я прямо опешил.
- А почему я должен вам верить?
- Потому что я с тебя ничего не требую, можешь и не брать их. Тебе решать. Но больше никому я не говорил и не скажу об этом.
Я надолго задумался и совсем перестал обращать внимание на боль и неудобства. Верить или не верить ему? Я промучался пол ночи, обдумывая предложение, и потом впервые за все время после операции заснул спокойным сном. Проснулся я довольно поздно от того, что в палате было какое-то необычное движение. Вокруг Александра Семеновича крутились врачи и медсестры. Они были взволнованы и торопливы.
- Умер ваш сосед.
Вот так. И попробуй не верь после этого в судьбу. Все эти события дали мне сил побороть болезнь и выпутаться из паутины страхов и неопределенностей. Мои силы быстро возвращались ко мне и я уже предвкушал то мгновение, когда начну тратить эти деньги, то мгновение, когда начну жить по настоящему.
Когда я выписывался из больнице, не только из любопытства, но и из-за непреодолимого желания узнать больше об этом человеке, я спросил у завотделением об Александре Семеновиче. Кто он такой?
- Александр Семенович?... Ну, как вам сказать. Он сумасшедший из нашего психоневрологического диспансера. Находится там, наверное, уже лет пять-шесть. У него обострилась язва и его направили к нам на операцию... Мы не говорили вам раньше о нем, потому что он тихий и безобидный... - я был ошеломлен.
- Вам плохо?
- Да, нет - это от свежего воздуха...
И что, скажите, мне теперь делать? Идти за деньгами или не идти?
Я немного подумал, потому что это не тот вопрос, над которым следует думать очень долго, и не пошел. И я уверен, что сделал правильно.
Мне кажется Александр Семенович помог мне больше, чем все эти доктора. Он разгадал меня, непонятным мне способом, вскрыл мое "я" и дал мне в руки ту путеводную нить, в которой я нуждался тогда...
АЛЕКСАНДР МУХАРЕВ
ИЗ ТОГО
* * *
Выпью стакан виски, послушаю "Дюран\Дюран" и заточу редиски.
Ух, пищевод - он думами богат.
Еда, как форма органичной мысли.
Лозунг съедобен, постер и плакат - люди сожрут или уже прокисли?
Это Пелевин долго нам втирал о креативе шизотехнологий,
про "жопоротие" - бесстыженький нахал.
Теперь пропал - задвинул в небо ноги?
Ещё мифолог, семиотик Барт
свои тащил бедняга постановы...
давно забыт и прочно тот азарт,
а вот к чему теперь-то Вы готовы?
Держи - меню.
Сейчас пойду в киоск.
Бульон концептов: Славникова Оля.
однако хватит - разболелся мозг.
Сложная хавка: нет чувства контроля?
Женщины естественно приятны, умом (задним?) вкусней...
...Кадура, Мазуренко, Хвостова, Гринберг, Богиня, Ладонщикова...
Их буквы - хлеб, чёрствая масса дней.
Да, горизонт любви пронзил границы слова.
Чревоугодничая и пиша стишочки, я сохраняю будущего вес.
Мои микропоэмы станут ведь сыночки
ваши (когда-то) учить - компьютерные дети, Ес!
* * *
Громадный претцель и яблочный штрудель
у Брандербургских ворот.
Идёт Нора Галь и волочится пудель,
а дождь осеннюю сонату поёт.
Ликующая мозаика разрушенной стены-
заика в кепке, Александер-плац.
Дни разобщения уходят, сочтены
и байки произносит Валя Кац.
А изваяния, граффити, хоровод метро-
талончики, новейший "БетаКам"...
Всё тесно связано: иллюзии, добро-
смех черни, челядь и полуночный гам.
Задорность австрияк, миграций волны:
из Казахстана - немцы, отовсюду.
Германия едина, все довольны.
и дивится весь мир такому чуду.
* * *
Гудрун и Лина - хорошие женщины, приятноаппетитные немки.
А далеко: Сибирь и Украина, болью отмечены - забытые схемки.
Раз я в Берлине - значит классиком стал.
и книги мною созданные потеснили кассеты Видео и компакт-диски.
Вне сомнения, именно здесь и возведут мне пьедестал
и не только: в других городах Германии тоже -
откроют музеи, монументы, обелиски...
* * *
Пока ещё говори - поедим в Калгари, когда
поедим из кактусов блюдо -
произойдёт чудо:
пенициллиновая девушка,
жизнь коротка
и мне с тобой не варить ухи.
к чему же стихи?
Рефлексии повод , опять -
метафизический голод.
* * *
Инволюционный чёрт машет из болота кулачком
и трясёт очком.
О ком так заливают птички?
несёт волна густую весть у скал...
Нет дна у сна, любовь привычки
жить ВЕЧНО я теперь лишь отыскал!
* * *
Двенадцать вечера, кошмаров улица, такси.
Дорога, как мозоль и фонари...
Всё небо в рот возьми - откуси
звёзд мясо в теле снов горит!
Надувшийся аэропорт - запёрт Миг в душегубке...
чу, самолёт - куда вспарить поди?
На Хиросиму что ли, так для шутки
боятся, ад кольнул в груди!
нет, курс держи к автовокзалу
и карту городов тесней прижми
туман имперский - довес выгодный Салу
в стране дуреют, бредят детски СМИ.
а поезда, троллейбусы, трамваи!
велосипеды и мопеды - кайф сплошной
в Скорость искусства - эдакие Раи
жизнь подправляет жуткою волной.
Тотальная увы гордыня
снижает интеллекта масть
тщеславно в эгоизме стыня
легче снегов на головы упасть!
а двигать, но ещё резон - зачем
Пилюля космоса словами не запита?
энигма вкусная, а почему бьюсь- ем
водкой травлюсь названной "Афродита"...
Нельзя стоять и не расти в цене
не стоит мыслить о константах или -
Пусть ясным пламенем, время отдать войне
чтоб вспомнить боль, а что её забыли?
Ночная крошка - кошка, это финиш.
скольжение предметов, запах тишины.
Толстенный мир с любовью здесь увидишь
на перекрёстке - крах, патроны не нужны.
* * *
гроб на колёсах по городу шастал
бился в перине младенческий сон
зашивался прохожий - бежал на вокзал
в небо пасмурной весны влюблён.
МАКСИМ БОРОДИН
* * *
Некоторые относятся к зиме,
как к неодухотворенному предмету,
как будто они сами
являются живым существом. В этом
они могут обманываться сколько угодно.
Погода
всегда сохраняет в себе
тепло кровообращения солнечного света.
* * *
Окно распирает от собственной значимости.
Прозрачность
его не идет ни в какое сравненье
с прозрачностью воздуха,
что поглощен
стеклом
при изготовленьи.
* * *
Зима отстала
в своем понимании настоящего времени.
Она живет еще старыми заботами,
счетами,
по которым никто не заплатит,
даже если привлечь к решению этого вопроса
осень,
чьих доказательств хватит
только на то, что бы
внести изменения
в сроки выпадения первого снега
и наступления морозов.
* * *
Лампа на моем столе умеет говорить.
Почти
как человек, достигший зрелости
в своих суждениях
об отношениях между нами,
имеется в виду людьми
и предметами,
обозначающими то, что невозможно объяснить
словами.
Из цикла "Середина слова"
* * *
песнь
моя
голос
мой
вечер соткан из
слов моих
и
пустых
стихов
* * *
Боль
языка
слагающего слова
в
тонкие тонкие
кружева
* * *
желаю спокойного сна
тебе
и твоим устам
ты устала
лишенная сна
целый день
* * *
соль на губах
руку подними
коснись
лба
живота
и
плеч своих
ЭММА СИНИЦА
* * *
Он выстрелил в воздух и воздух упал. Тишиною
земля отозвалась на боль и глухой глубиною
внесла свою лепту в спасение. Время летело.
Он плакал как маленький мальчик. И падало белым,
наверное, снегом, на все тротуары и крыши.
Он верил в исход и поэтому сразу же вышел
на улицу, полную мира. Земля принимала
в себя всю бескрайность пустого и злого вокзала,
всю горечь оставленных дней, остановленных судеб.
Он выстрелил в воздух, который хотелось вдохнуть им
и выдохнуть так, что б уже никакие попытки
не вывели из равновесия маятник жидкий,
бегущий по воздуху алым вокзалом и домом,
бегущий по кругу, но с этой минуты, - другому.
* * *
В комнате нашей над самой кроватью
спят акварели, как бальные платья.
В воздухе спят их туманы пустые,
их пустыри и дожди их косые,
рощи, дороги и, может быть, где-то
спим мы с тобою в кровати вот этой.
ПЕТР АВТОР
Мобила
Водилу схватила большая мобила.
Она его, может быть, и не любила,
но ныла и плакала, в общем, хотела
отведать его мускулистого тела,
большого, как гавань Нью-Йорка, в которой
свой бег завершает огромное море.
Мобила хотела, мобила летела.
Три ночи не спала, шесть суток не ела,
но все же догнала и в руки упала.
Но было ей этого все-таки мало.
Душа его очень мобилу манила,
как филиппинку столица Манила.
Мобила шептала, мобила дышала:
"Мой милый, любимый" и сладко дрожала,
как старый экспресс, уходящий на запад,
как перья на шляпке, как уксусный запах,
как занавеска, как стены, как губы.
Мобила шептала: "Какой же ты грубый,
как остров Борнео". И пила, и ела
его мускулистое сильное тело.
И таяли звуки и таяли тени.
Мобила слабела, мобила в смятенье.
Мобила теряла рассудок от страсти
и рвала водилу на мелкие части,
на дни, на минуты, на звезды, на грозы,
на капли дождя, на упреки, на слезы.
Водила был сладок, водила был терпок,
как губы у Будды, как руки у черта.
Мобила любила, мобила страдала,
теряла сознанье и голос теряла,
теряла терпенье и с каждым мгновеньем
теряла себя и свое положенье,
теряла любовь, как ключи от машины.
Мобила терялась, мобила спешила
уйти от себя до рассвета, который
расставит все точки и высветит город
во всей его прелести нового мира.
Мобила жила - это значит, любила
Белый альбом
Джон Леннон и Йоко Оно
дышали довольно ровно,
лежали довольно долго,
как два азиатских йога,
смотрящих во тьму, не видя
ни слов, ни иных событий,
ни звезд, ни оконных стекол.
Вдруг Леннон сказал: "О, Йоко
ни выпить ли нам текилы?"
На что отвечала: "Милый
как хочешь, с тобой согласна"
Джон Леннон налил ей в красный
бокал и отпил немного
из горла. "Во славу Бога"
Потом помолчал с минуту
и вымолвил: "Это круто.
Налить еще?" "Нет, не надо"
"Как хочешь" И сел с ней рядом
Джон Леннон и Йоко Оно
скатывались по наклонной
друг к другу, затем обратно.
Джон Леннон спросил: "Приятно?"
"Мой милый, налей текилы"
Луна за окном светила
в сто двадцать четыре карата.
Молчание было сжато,
как кислород в подушке,
как перед дуэлью Пушкин.
"Ты знаешь, - спросила Йоко, -
от этого мало проку,
уж лучше обычный морфий,
надежный, как черный кофе"
"Тогда просыпайся" Леннон
свое почесал колено,
зевнул и сказал со скуки:
"Буржуи сплошные суки.
Согласна?" Она лежала,
как тонкое одеяло
и тихо читала сутру
про зябкое зимнее утро.
Джон Леннон и Йоко Оно
после ночи бессонной
спускались по лестнице шаткой
параличной злой лошадкой.
Путаясь в коридорах,
они выходили в город,
что бы проветрить мысли
старым шотландским виски.
"Как клёво, - сказала Йоко, -
налейте еще, поскольку
спешить нам уже не надо.
Написана вся баллада
о Йоко и старом Джоне"
Она стряхнула ладонью
с плеча две снежинки белых.
"Я, знаешь, еще не ела.
Может к себе возвратимся?"
Леннон остановился
и посмотрел чуть сбоку
на улицу и на Йоко.
"Это конец".
© "СТЫХ", тексты, 2001
Возврат
|
