Игорь Сид
"- Послушай, Сид!.. Хороший город - Днепропетровск. Давай и там проведем какой-нибудь форум!"
Слова, неожиданно произнесённые в Тавриде летом 1995 года, под занавес очередного Боспорского культурологического шабаша, крымским пиитом Андреем Поляковым, прозвучали для меня первым долгожданным и целительным ответом на одну давнюю загадку...
Прожив в Днепропетровске с двухмесячного возраста (родился в 1963 году в Крыму) до окончания университета, я был с младенчества глубоко уверен, что город тщательно скрывает от меня некую тайну. Имелись небеспочвенные подозрения, что разгадка её кроется в каком-нибудь погребе или на чердаке, куда родители меня не пускали. Скоро мы уехали в Африку, потому что папа был физик, а братскому африканскому народу, освободившемуся от ига, нужны были учёные. В Африке в подполье почему-то не тянуло - всё интересное там на поверхности. Через год мы вернулись обратно. И хотя я как раз стал октябрёнком, таким послушным быть уже не удавалось. Поэтому я кинулся изучать с новыми приятелями те самые крыши, чердаки и подвалы - маргинальное, тревожащее, проблемное поле - Днепропетровска. Фекальные воды, просачивавшиеся в потаённый подземный город из канализационной системы, обидно ограничивали наши исследовательские возможности. Но к четвёртому классу Ян Валетов изобрёл мокроступы, и в катакомбах под его домом (внутренний двор с обратной стороны ТЮЗа) мы, пользуясь ариадниной бельевой верёвкой километровой длины, нашли - среди прочего, о чём вообще нельзя рассказывать - скелет фашиста, прикованный к пулемёту. Да, богом быть трудно, и все воспоследовавшие годы моя человеческая фантазия наперегонки с воспоминаниями периодически прорывалась за этот предельный навсегда километр.
Осенью 75 года Ян прибежал сообщить о создании в городе - 'именно об этом мы мечтали!' - Клуба Фантастов. Загадку родного Лабиринта мы учились теперь экстраполировать на всё советское - а сразу же и на антисоветское и межпланетное - пространство. Помимо сочинительства в жанре 'short-short story' (ультракороткий рассказ), я иллюстрировал рукописный - ненадолго разрешённый аж обкомом партии - клубный журнал 'МиФ' ('Молодёжь и Фантастика'). Верный мечтам молодости, наш тогдашний коллега Саша Левенко нынче издаёт вполне солидный, типографский 'МиФ', а его бывший напарник Саша Кочетков, надувая щёки, укатил вслед за ихним заводским шефом Леонидом Кучмой в Киев - главой президентского Департамента имиджа и визажа. Председатель Клуба Леонид Панасенко угодил через много лет в Симферополь, в председательское же, разумеется, кресло крымского Совписа, и даже был командирован ко мне в Керчь для наблюдения за одним из Боспорских форумов. Всё обошлось благополучно, если не считать инцидента, когда вместе с керченской писательской ЯЧЕЙКОЙ, нахрапом увезя от форумной компании, они опоили страшной литфондовской водкой ни в чём не повинного, равно доброжелательного ко всем Ф. Искандера. Валетов живёт антисоветским (каким же ещё?) бизнесом и мелькает на телеэкране в межпланетном 'Что-где-когда'; Виталик Жураховский, блестящий англичанин, сегодня один из самых крутых в СНГ переводчиков фантастики и видиков, и если вам ничего не говорит его фамилия, то зажмите ему нос прищепкой и попросите произнести что-нибудь типа: 'Дэн, я начинаю стрелять!' - 'Паш-шол в задницу, срань Господня, понял?'
В 80-х началась генеральная перепланировка городского центра, и милые моему сердцу ветхие квартальчики доминошными рядами ложились под феллиниевской гирей просвещённой градостроительной мысли. Чудом устоял дом 3 по Московской (или она уже Улица С. Бандеры?..), напротив ЦУМа, где до 78-го жила в комнатке на втором этаже моя семья; но поднебесные семирамидины тропы наших давешних изысканий, опутывавшие серпантином крыши и чердаки десятков домиков и домов, исчезли из этой реальности. И только в памяти детства пульсируют невидимые в воздухе новообразованных скверов и пролётов (как например между Театром Шевченко и задним двором старого 'Детского мира'; между Новым мостом - именуемым так тридцать первый год со дня возведения - и площадью Ленина), уничтоженные вместе с архитектурным антиквариатом пунктирные траектории 'по сокращёнке' и альпинистские маршруты повышенной сложности, рекогносцировочные аулы и разворовывавшиеся сверстниками из враждебных кланов наши профессионально сколоченные орлиные гнёзда.
Загадка растворилась в опустевшем просторе, в атмосфере, в сложно структурированном прозрачном небе Днепропетровска, и в 85 году, сцепив зубы, я добился долгожданного распределения в керченский НИИ океанографии, в лабораторию биоресурсов Индийского океана. Между экспедициями, буднично отягощёнными поэтическим вдохновением, я обнаруживал себя в литературной Москве, особенно в командорском подвале - светлой памяти - газеты 'Гуманитарный Фонд'. Потом было явление группы 'Полуостров', и сессии Боспорского форума, и открытие в Москве Крымского геопоэтического клуба. Случилось так, что Форум и Клуб разделили между собой 'хронологические' роли: первый заострён на прошлом культуры (типа 'наследие истории сквозь призму современной эстетической мысли'); Крымский клуб же - на её настоящем (вечера живых ещё авторов, всяческие круглые столы и конференции на злобу дня). Но вот на последнем Форуме прозвучали и другие доклады: 'Будущее как опечатка' (Изяслав Гершмановских, эссеист, Лос-Анджелес), 'Гео-эго, или Дата Светопреставления' (Владимир Микушевич, философ, Москва), 'Девять Завтра мировой фантастики' (Андрей Цеменко, дегустатор фантастики, Крым), 'Древность и будущее Средиземноморья' (Аркадий Ровнер, литератор, Нью-Йорк), 'Эсхатофилия, как синдром fin de siecle' (Кнутс Адевитс, филолог, Тарту). Пикантность ситуации заключалась не только в объективном приближении Милленниума, но и в субъективных психиатрических нюансах автора данного очерка, исподтишка муссировавшего дебаты.
Доморощенной эсхатологией я страдал всю жизнь. Лет в девять догадался, что являюсь инопланетным разведчиком, имплантированным в тело советского мальчика. Легенда была такая, что я хочу хорошо учиться, а на самом деле задача была разобраться, зачем и куда развивается человечество и, прикинув с точки зрения этики Универсума, решить - пускай себе развивается дальше или... ну, в общем, свивать обратно. Однако к пятому классу миссия была с позором раскрыта, и в художественной школе я уже был гнобим кличкой 'Марсианин'. Беседа с подкованной пионервожатой в Артеке заразила навязчивым, но глубоко осмысленным ожиданием американской атомной бомбы, однако это вскоре рассосалось. Ключевыми в недописанной в старших классах (в соавторстве с Жураховским) повести 'Пижама кентавра' виделись мне слова одного собрата по разуму: 'Ребята, до точечного схлопывания Вселенной осталось меньше десяти миллиардов лет. НАДО КАК-ТО СПАСАТЬСЯ!'. Позитивистское научное воспитание, разумеется, не допускало в призыве какого-либо сотериологического подтекста. Все эти горькие украшения и сладкие метания пришли с годами.
С конца 80-х мои и близких мне людей - режиссёра Форума Оксаны Натолоки, с коей переживали мы тогда героический роман и счастливую семейную жизнь, А. Полякова и др. - московско-крымские демисезонные миграции включали перевалочный пункт - Днепропетровск, где по-прежнему живут мои и Оксанины родители. Далее, там работает мой школьный приятель, металлофизик, а теперь предприниматель Алексей Джусов, ставший в 1994-97 годах меценатом моей культурной, скажем так, деятельности. Инвестором проектов был российский минкульт, затем крымский, средства же для поддержания штанов я получал от Лёши (творческий альянс с которым, между прочим, впервые состоялся в 9 классе: была учреждена особая, принятая всеми одноклассниками, разновидность парадоксально-дебильного юмора, т.н. 'сидджонский юмор'). Другой однокашник и друг, высший математик, а теперь астролог (увы, немецкий) Евгений Царфин - стал на заре перестройки автором заказанного местной прессой нашумевшего гороскопа Днепропетровска. No mystification: есть точная дата и время основания города - 10.55 утра 9 мая 1787 года, закладка Преображенского собора (нынче Музей истории религии). Первый камень Екатеринослава заложён лично императрикс, помышлявшей, ни много ни мало, перенести сюда российскую столицу. Большевики элегантно переименовали город в честь подпольщика Петровского (наподобие Волгокуйбышева или Балтоленинграда). Нынешний беспредел демократии до реноминации не дошёл: Бабу Катю на Украине по понятным причинам не любят. Бродит, наоборот, идея вернуть название Сiчослав (Сечеслав), ненадолго возникшее в послеоктябрьский период в память козацкой Сечи. За два столетия город, начиная со ссыльного Пушкина, посетили почти все отечественные исторические лица; старинные фасады сплошь в гранитных табличках. Последние полвека за железным занавесом знали лучше нас, что Dnepropetrovsk - это ракетно-нуклеарный ЮМЗ (помню, помню этот душераздирающий ночной вулканический гул ниоткуда), таинственное 'КБ Южное' (эти надоедливые НЛО над ландшафтом) и пр., короче - эпицентр Империи Зла, кузница красного милитаризма.
Так вот, летом 90 года Царфин зазвал нас познакомить с одним из лидеров тамошнего андеграунда, Андреем Жвакиным. Открытие было колоссальным! Выделившаяся в конце 80-х из движения 'ХЛАМИДА' ('Художники, Литераторы, Актёры, Музыканты И Другие Агитаторы'), банда синкретического искусства 'Насыщение мифами пространства сада' во главе с А. Жвакиным и Д. Ныркой (ни то, ни другое имя так и не оказалось псевдонимом) базировалась в обожаемом мною Ботаническом саду. В холодной
каптёрке и знойной оранжерее, под сенью гинкго и араукарий совершались по-настоящему любопытные опыты в разных жанрах: музыкально-шумовые, текстуальные, визуальные, смешанные, - позволявшие говорить не только о серьёзности дарований, но и - что не столь принято в провинции - о неплохом вкусе. Подаренный Жвакиным экземпляр его 'Полифонической поэмы' - бумажная простыня с параллельно ниспадающими каскадами текста - по сей день украшает дверь моего кабинета в крымской квартире. Строки же из поэмы, вынесенные теперь эпиграфом к этим запискам, заставили меня вздрогнуть при первом ещё прочтении...
Соотнесение города с адом - жест понятный: урбанистическая аллитерация, обнажение ассоциативности родного топонима (1). Главное было в другом. Для них тоже существует тайна Днепропетровска! Её романтические искатели, - а возможно, уже хранители, - продолжили то, от чего я когда-то малодушно отступился, предпочтя открыть свой 'the Quest' примитивной циркуляцией бренного тела вокруг глобуса. При дальнейших визитах я искал сближения с мужественными и умными рыцарями городской тайны. Так на моём горизонте появились 'старославянский монах' живописец-абстракционист Сергей Просветов, продвинутые культуртрегеры с диссидентско-лагерным прошлым (одному нет пятидесяти, другому и сорока: окрестные островки ГУЛАГа затонули вчера вечером) Семён Заславский и Артур Фредекинд; гениальный украинский актёр Михайло Мельник, создавший, вопреки рогаткам завистников и наплевательству властей, собственный монотеатр и уносящий диковинной игрой в катарсис даже не знающих языка; подвижник литературного самиздата, основатель славного двуязычного альманаха 'Артикль' Юрий Малиночка; колоритный русский прозаик, собиратель хипповско-растаманского фольклора Дмитрий Гайдук (зависший сегодня где-то в нирване между Полтавой и Москвой), злой писатель-сатирик с трагической нотой Александр Хургин.
... И вот дорогой мне автор произносит, почему-то на дальнем Боспоре, ту самую фразу о подходящем городе. Спонтанное упоминание, в контексте наших прожектов, столь много когда-то значившего в моей судьбе города имело для меня - буксовавшего в догадках о надвигающемся футурологическом куске жизни и о конкретном театре дальнейших действий - как минимум терапевтический эффект. Бытовой экзистенциальный невроз на тему 'что же будет со всеми нами?!' крепчал, судорожно хотелось подстегнуть свои утлые умственные способности диалогом с толковыми людьми. Крымский оракул устами Полякова внушил мне, что скромный полуторамиллионный город с двадцатью вузами и непременной Игренью (мозговой отстойник - дурдом в одноимённом пригороде), со строившимся 25 лет и таки пущенным на днях метро, Днепропетровск (по-свойски - 'Днепр') и есть искомая третья игровая площадка в схеме 'ретроспектива - интроспектива - перспектива культуры', после Форума в Крыму и Клуба в Москве. Заглавие напросилось давно: 'Футурологический конгресс' - по названию смешной антиутопии С. Лема.
Кстати, ещё одним загадочным проявлением города мне видится подозрительно большое (здесь слегка повышен радиационный фон) число рождённых им творческих колоссов, - правда, никто из них не стал пока genius loci, как Айвазовский для Феодосии или Волошин для Коктебеля: оперившись, все улетали ещё в молодости. Отсюда родом советский Михаил Светлов, антисоветский Александр Галич, концептуалисты Илья Кабаков и Георгий Литичевский, писатель-эмигрант Фридрих Горенштейн, поэт-классик Лианозовской школы Ян Сатуновский. Здесь родился один из крупнейших скульпторов XX века Вадим Сидур. Нельзя забывать и таких титанов, как криминальный баритон Иосиф Кобзон, и днепродзержинский прозаик Леонид Брежнев, и, наконец, Президент Кучма со всей, явно поголовно пассионарной, свитой... Недаром частенько слышишь здесь гордое: 'Мы - теневая столица Украины!'. Имеются в виду и монструозный ВПК, и под стать ему 'КВН', и 'Что-где-когда', и Брежнев с Кучмой, и сказочное всесоюзное открытие эпохи застоя - днепровско-криворожская мафия, - то-то 'Матрос', отсидев свои 15 лет, как раз сейчас вышел на свободу. Всё это - не подтверждения ли потенциальной исторической уникальности города? Предчувствие коей, возможно, и есть то самое ощущение тайны.
Наконец, 'Днепр' - родина крупнейшего оккультиста XIX века, сдвинувшего крышу не одному поколению неофитов, - великой Блаватской. Здесь Е.П. родилась и - не побоюсь этого слова - возмужала, и отсюда берут истоки её матриаршие труды. А её поборниками и фанатиками освоены уже все пять континентов, ибо во всяком случае полгода в 86 году со мной в антарктической экспедиции работал московский радиофизик, таскавший с собой перепечатку - ещё машинописную - фрагментов 'Тайной доктрины' (2), и упорно произносивший 'Екатеринослав' с палатализующим 'ль' на конце. Впрочем, лично я, к стыду своему, любви к мэтрессе никогда не испытывал ('... На подвижной лестнице Блаватской / я займу последнюю ступень' - А. Ерёменко). Висящий в 'Днепре' в каждой приличной духоборческой квартире фотопортрет Елены Петровны в пост-бальзаковском возрасте поразительно напоминает посмертную соратницу мумифицированного советского махатмы. Совсем уж не к месту чудится тенорок Т. Кибирова: '... как Ильич, оно бесплодно, / и как Крупская, страшнО'.
Если Конгресс удастся, он сообщит Днепропетровску определённый необычный имидж: мировой карте накануне смены тысячелетий не помешает специальный город, думающий о завтрашнем дне человечества, - и это местными интеллектуалами воспринимается как должное. Тех же, кто привык видеть себя (пусть на здешнем фоне) звездой первой величины, вторжение созвездий прославленных и ярких людей может здорово обескуражить, - отсюда в заглавии очерка термин 'катастрофа'. Среди греческих значений этого слова, помимо 'резкого поворота' и др., Вейсман приводит 'ниспровержение новыми законами старых'; Фасмер же отыскал в русских диалектах восхитительную народную этимологию: 'костовстрёха'. Костовстрёхой и оказался для Крыма Форум. Но любой шок проходит, и оппозиционеры, бросившись в мозговые штурмы и поняв свой тембр в общей многоголосице, уже не откажутся от игры в бисер.
(1) Действительно, 'днепропетровск' содержит все согласные 'преисподней'. 'Катастрофа' же консонантно присутствует во всём 'футурологическом' - онтология, однако.
(2) Откровенная рекламная заманчивость такого заглавия для любого зеваки отменяет саму ЭЗОТЕРИЧНОСТЬ небезопасных знаний. Заглянув в материалы Блаватских чтений, с безотчётным страхом натыкаешься на пассаж типа: 'уже десятки миллионов людей во всём мире приобщаются к эзотерике 'Тайной доктрины'...'
Основой для очерка послужил текст, написанный в конце 1996 года для Днепропетровского литературно-художественного круга по заказу самиздатского альманаха 'Артикль', и опубликованный в нём в январе 1997. Настоящий очерк опубликован в частичном сокращении в сентябре 1998 в сетевом 'Русском журнале'.